Кольцевая лампа погасла. Маленькая красная точка записи перестала мигать.

Екатерина выдохнула. Плечи, которые она полтора часа держала неестественно расправленными, вдруг опали, превратив ее из железной леди политологии в маленькую, очень уставшую женщину, уже почти старуху.

Пять минут назад она была голосом разума. Она говорила быстро, чеканила формулировки, смеялась своим фирменным смехом над абсурдом новостей, цитировала законы Паркинсона. В чате летели сердечки. "Спасибо, что вы есть", "Вы даете нам надежду", "Пока вы говорите, мы верим, что все кончится".

Она отодвинула ноутбук. В комнате повисла тишина. Тяжелая, ватная берлинская тишина.

Квартира была чужой. Здесь не пахло пылью московской библиотеки, здесь не скрипел родной паркет, который помнил шаги ее детей еще совсем маленькими. Здесь были белые стены, как в больнице. Она встала и подошла к окну. Там, за стеклом, был чужой город. Серый, мокрый и равнодушный.

Люди думают, что она врач. Что она стоит в белом халате над постелью больного и говорит: "Кризис пройдет, температура спадет, организм молодой, справится".

Но она не врач. Она такой же пациент в той же палате. Просто она единственная, кто умеет читать кардиограмму. И она видит, что линии идут не туда.

Она вспомнила тот комментарий. Про время чудовищ. Про то, что это надолго.

Она знала это лучше всех. Эта проклятая эрудиция. Она помнила наизусть, сколько длилась Смута, сколько угасали империи, сколько лет требовалось обществу, чтобы перестать есть друг друга. Исторические процессы безжалостны. Им плевать на человеческий век. Капля в море. Статистическая погрешность.

Взяв со стола чашку с остывшим чаем, она посмотрела на свое отражение в темном стекле.

Двадцать лет. Тридцать.

Если всё пойдет по учебнику, ее дети вернутся домой совершенно седыми людьми. А она?

Она вдруг очень ясно увидела свою квартиру на Чистых. Тот самый луч солнца, который падал на полки с книгами ровно в десять утра. Запах старой бумаги и кофе. Она поняла, что, возможно, этот луч сейчас скользит по корешкам книг, которые она больше никогда не откроет.

Она успокаивает миллионы, объясняя, что зло конечно. Что тирании смертны. Что будущее неизбежно. Это её работа. Но когда выключается камера, она остается наедине с простой арифметикой.

Все будет хорошо. Исторически - все будет хорошо. Россия будет свободной, институты заработают, раны заживут.

Просто нас там не будет.

По щеке скатилась слеза, зацепилась за подбородок и упала на подоконник. Она не стала ее вытирать.